ПОЗНАВАТЕЛЬНОЕ Сила воли ведет к действию, а позитивные действия формируют позитивное отношение Как определить диапазон голоса - ваш вокал
Игровые автоматы с быстрым выводом Как цель узнает о ваших желаниях прежде, чем вы начнете действовать. Как компании прогнозируют привычки и манипулируют ими Целительная привычка Как самому избавиться от обидчивости Противоречивые взгляды на качества, присущие мужчинам Тренинг уверенности в себе Вкуснейший "Салат из свеклы с чесноком" Натюрморт и его изобразительные возможности Применение, как принимать мумие? Мумие для волос, лица, при переломах, при кровотечении и т.д. Как научиться брать на себя ответственность Зачем нужны границы в отношениях с детьми? Световозвращающие элементы на детской одежде Как победить свой возраст? Восемь уникальных способов, которые помогут достичь долголетия Как слышать голос Бога Классификация ожирения по ИМТ (ВОЗ) Глава 3. Завет мужчины с женщиной ![Оси и плоскости тела человека](/img/image001.jpg)
Оси и плоскости тела человека - Тело человека состоит из определенных топографических частей и участков, в которых расположены органы, мышцы, сосуды, нервы и т.д. Отёска стен и прирубка косяков - Когда на доме не достаёт окон и дверей, красивое высокое крыльцо ещё только в воображении, приходится подниматься с улицы в дом по трапу. Дифференциальные уравнения второго порядка (модель рынка с прогнозируемыми ценами) - В простых моделях рынка спрос и предложение обычно полагают зависящими только от текущей цены на товар. | Э. МакКормак. Когнитивная теория метафоры. 35 страница Я уже отмечал, что, рассматривая компьютерную метафору, мы сталкиваемся с кажущимся парадоксом; излагаемая здесь теория метафоры имеет своим основанием теорию познания, ко- торая сама, на первый взгляд, может быть сформулирована только с помощью метафор. Выше я заметил вскользь, что парадоксов автореференции можно избежать путем разграничения между теорией и метатеорией. Теперь мне предстоит сделать некоторые дополнения, потому что я хочу также отмежеваться от точки зрения, будто язык целиком метафоричен и буквальный язык можно легко идентифицировать, даже если его основания заложены в познавательном процессе. Проблема состоит в том, что мое объяснение буквального языка обеспечивается такой теорией познания, которая может быть построена лишь с помощью базисной метафоры (это не обязательно должна быть компьютерная метафора; я упоминал здесь о ней лишь в иллюстративных целях). Моя теория метафоры предполагает такую теорию познания, которая предполагает использование по крайней мере базисной метафоры (а возможно, также и «передающих метафор»). Этот круг напоминает процесс отражения с помощью дурных зеркал: образ метафоры снова отражается в познании, а образ познания снова отражается в метафоре. Но сколько здесь образов — один или два? Пока этого сказать нельзя, но я могу предложить возможный выход из такого отраженного порочного круга. Метафорический процесс предполагает не только участие разума и мозга, но и существование внешнего мира с его богатством символов и культуры. Адекватная теория метафоры включает в себя не только семантическую, синтаксическую и когнитивную теории, объясняющие, каким образом необычное сочетание слов приводит к созданию новых, понятий, но и контекстуальные теории относительно внешнего мира, содержащие сведения о словесных ассоциациях, а также о взаимодействии между людьми и их окружением, создающем знание. Когнитивный процесс, который приводит к созданию метафоры, включен в более широкий процесс познания, имеющий отношение к индивиду в контексте эволюционного процесса, речь идет об эволюции как мозга, обеспечивающего аппаратное обеспечение для познания, так и культуры, предоставляющей контекст, в котором через взаимодействие с лингвистическим окружением возникают метафоры. Но биологическая эволюция и культурная подчинены разным механизмам. Ум, создающий метафоры, может быть прекрасным посредником между своими собственными нервными процессами и процессами культуры. Описывая процесс познания, включающий взаимодействие между индивидом и его окружением, я надеюсь предложить такую теорию метафоры, которая объясняет буквальный способ выражения, допускает личное творчество и в то же время признает, что значение метафор существенно зависит от контекста. Круговой характер взаимных отсылок от метафоры к познанию и обратно может быть преодолен лишь путем апелляции к объективности внешнего мира. Предварительно, интуитивно я вижу в метафоре связующее звено между разумом, мозгом и внешним миром; метатеория метафоры, которая стремится объяснить природу и смысл метафоры, неизбежно должна будет обратиться к этим трем областям. Схематически мы бы могли представить уровни метафоры следующим образом: 1. Поверхностный уровень: культура. 2. Более глубокий уровень: семантика и синтаксис. 3. Самый глубинный уровень: познание. Проблема, с которой сталкивается эта попытка привести метауровни в соответствие с компьютерной метафорой, заключается в том, что уровни 2 и 3 не являются независимыми от уровня 1, а воплощены в биологическом организме, эволюция которого отчасти подвержена влиянию со стороны культуры. Чрезвычайная сложность метафоры как некоторого познавательного процесса связана с тем, что она получает языковое выражение в определенном культурном контексте с помощью воплощенного сознания (разума). Я описываю метафору как эволюционный познавательный процесс, который объединяет мозг, разум и культуру в их творческом созидании языка. Но прежде чем приступить к этому описанию, я хотел бы внимательно присмотреться к природе метафоры — что именно делает метафору метафорой, как можно отличить метафору от аналогии и как можно отличить метафорический язык от буквального. Моя цель — предложить лингвистическую теорию, способную порождать метафоры и включающуюся в этот более широкий процесс познания. Кроме того, меня интересует функционально-истинностный статус метафор, а также вопрос о том, каким образом метафоры приобретают значение. ПРИРОДА МЕТАФОРЫ Метафора как процесс. Выше было предложено рассматривать метафору как процесс. Теперь я должен развить эту идею, поскольку, говоря о метафоре как о процессе, я вкладываю в это понятие несколько различных, хотя и взаимосвязанных смыслов. Я по большей части описывал метафору на уровне поверхностного языка, на котором мы говорим. Обсуждая теорию напряжения, контроверзную теорию и теорию отклонения, я охарактеризовал метафору на более глубинных уровнях — семантическом и когнитивном. Уместно предложить определение метафоры как такого соположения референтов, в результате которого возникает семантическая концептуальная аномалия. Такое определение включает функционирование метафоры в семантическую теорию и в сферу познания. При этом требуется прояснить, что реально стоит за этим включением. Однако соображе- ния, касающиеся сравнения, метонимии, синекдохи и катахрезы, снова неизбежно делают предметом нашего преимущественного внимания поверхностный язык. Эпифора и диафора есть мера подобия и несходства между свойствами референтов и требует обращения к сознанию для вынесения соответствующих интуитивных суждений, однако описание эпифоры и диафоры не является ни лингвистическим объяснением, ни объяснением метафоры как познавательного процесса. Как правило, я говорю о метафоре как о процессе, протекающем на трех взаимосвязанных уровнях: (1) метафора как языковой процесс — возможное движение от обычного языка к диафоре, к эпифоре и обратно, к обычному языку, (2) метафора как семантический и синтаксический процесс, то есть объяснение метафоры в терминах лингвистической теории, и (3) метафора как когнитивный процесс, помещенный в контекст более широкого эволюционного процесса познания, то есть метафора рассматривается не только как семантический процесс, но и как основополагающий когнитивный процесс, без которого было бы невозможно получение нового знания. Соблазнительно представить себе эти три уровня в виде блоков, помещенных один на другом, но такой образ может ввести в заблуждение, поскольку названные три процесса зависят друг от друга и проникают один в другой. Описывая метафору как семантический процесс, следует обращаться к поверхностному языковому контексту, в котором она возникает; рассматривая метафору как когнитивный процесс, следует учитывать чувственно воспринимаемое окружение, в котором рождается знание. Почему бы не говорить об одном метафорическом процессе, имеющем три аспекта: поверхностный язык, семантику и познание? Метафора действительно представляет собой единый процесс с этими тремя аспектами, однако описание метафоры одновременно в терминах всех этих трех аспектов не способствует прояснению данного понятия. Моя стратегия состоит в том, чтобы рассматривать эти аспекты раздельно — как три процесса, постоянно помня, однако, что на самом деле, когда поэт или ученый создает новую метафору, речь идет о трех аспектах единого процесса. Искусственное выделение трех процессов на трех уровнях, из которых самым глубоким является познание, есть признание ценности абстрактных объяснений с помощью глубинной структуры. Абстрактные глубинные структуры, постулированные Хомским для языка, оказались плодотворными не только для лингвистики, но и для теории познания. Описания метафоры, ограничивающиеся первым уровнем, то есть трактующие метафору как поверхностное языковое явление, не обладают объяснительной силой и не могут нас удовлетворить. Подобные теории говорят нам о том, как создавать метафоры и как пользоваться ими, но не объясняют фундаментальную природу метафоры как компонента человеческого познания. Метафоры передающие и метафоры базисные. Анализ того, как используются метафоры, — это описание метафор на первом уровне объяснения: как элементов поверхностного языка. Поэты, сознательно или несознательно постигающие ту или иную особенность жизни или мира, ищут наиболее осмысленные, живые и свежие способы передачи результатов своих прозрений. Они выбирают слова и сочетают их таким образом, чтобы создаваемые при этом метафоры одновременно выражали их интуицию и вызывали к жизни новые возможные смыслы. Так, Уоллес Стивенс в своем стихотворении «Воскресное утро» говорит о «смерти» как о «матери красоты». Другой пример — ученый, нащупывающий некоторую гипотетическую возможность для нового объяснения. Он не умеет найти точную формулировку для своих интуитивных представлений о том, что в действительности представляет собой физическая реальность, и потому прибегает к некоторым старым понятиям и вливает в них новый смысл путем соположения с другими, менее знакомыми терминами или же со знакомыми, но лежащими вне привычных ассоциаций, действуя либо путем создания неологизма, либо путем модификации теории, в рамках которой термины обычно обретают свое контекстуальное значение. Так, для объяснения регуляции генов был изобретен «оперон» — диафорическая метафора, намекающая на возможное объяснение. Мы далеки от детального понимания механизма, который регулирует деятельность генов. Для бактерий общепринятой моделью такого рода является «оперон», предложенный Жакобом и Моно (1961). Оперон состоит из оператора и нескольких структурных генов, смежных или расположенных в близком соседстве друг к другу. Оператор, взаимодействуя с клеточным окружением через посредство продуктов регулирующих генов, определяет время транскрипции структурных генов оперона [4, р. 29]2. Есть ли в действительности такие реальные сущности, как «опероны»? Возможно; но термин был изобретен в качестве гипотетического объяснения того, как функционируют гены. Экспериментальное подтверждение существования «оперонов» может изменить статус «оперона», так что он превратится из диафоры в эпифору или даже войдет в обычный язык. Третий пример — политик, который хочет создать новый образ и изобретает такую метафору, как «война с бедностью», — метафору, воспринимаемую поначалу как идеальный образ, апеллирующий к воображению. Оружием в этой войне становятся финансируемые правительством социальные программы, и, по мере того как «война» находит практическое развитие и воплощение метафора стирается. Все подобные типы употребления метафоры и множество других постоянно встречаются в нашем языке; метафора эксплуатируется как языковое средство для передачи семантических 2 Автор ссылается на работу [6 ]. сдвигов в концептуализации, преследующих разнообразные цели. Как я заметил выше, метафора, используемая в этой наиболее распространенной и типичной функции, может быть названа «передающей метафорой». Рассматривая компьютерную метафору, я также отметил, что существует и другой тип использования метафоры — постулирование базисных метафор, играющих роль фундаментальных допущений, которые лежат в основе теории или даже целой научной дисциплины. Стивен Пеппер назвал такие метафоры коренными метафорами. Я, однако, заменил это наименование названием «базисные метафоры», чтобы избежать ограничительной ассоциации с метафизическими теориями, описываемыми Пеппером [12]. Базисная метафора может играть роль гипотетического допущения, представляющего собой основу той или иной теории, научной дисциплины или теологии, а не только основу метафизической теории. Поскольку моя «базисная метафора» есть не что иное, как расширение пепперовского понятия, позвольте мне обратиться к его определению «коренной метафоры» и соответствующим образом дополнить его. Пеппер описывает метод коренной метафоры следующим образом: Человек, желающей постичь мир, ищет ключ к его пониманию. Он выбирает какую-то область фактов, доступных пониманию на уровне здравого смысла, и смотрит, не сможет ли он понимать другие области в терминах данной. Это исходная область становится, таким образом, его базисной аналогией, или коренной метафорой. Он прилагает все усилия, чтобы описать наилучшим образом характерные свойства данной области или, если угодно, выявить ее структуру. Из списка структурных характеристик формируются основные понятия объяснения и описания. Мы называем их множеством категорий. Эти категории становятся исходным пунктом для изучения всех других областей фактов, исследовавшихся или не исследовавшихся ранее. Предпринимается попытка интерпретировать все факты в терминах этих категорий. В результате может потребоваться уточнение и приспособление категорий к фактам, так что первоначально множество категорий постоянно изменяется и развивается [12, р. 91]. Изобретатель базисной метафоры хочет охватить всю область человеческого опыта или физического мира; базисная метафора «Мир математичен» может быть сознательно или неосознанно принята естествоиспытателем в качестве гипотетической основы конструируемой им теории. Он знает, что мир не является математическим в буквальном смысле слова, ведь если бы это было так, естествознание слилось бы с математикой, и не было бы нужды проводить эксперименты. Но он принимает базисную метафору в качестве диафоры, предполагающей особый способ видения мира; он стремится подтвердить свои интуитивные догадки, создавая математические теории, которые находят-таки эмпирическое подтверждение. Математическое обоснование существования позитрона, постулированного в физике элементарных частиц, и нейтрино, впоследствии подтвержденного экспериментально, дало повод некоторым исследователям выдвинуть афоризм: «Природа поставляет то, что требует математика». Но даже в физике элементарных частиц остается так много эксперимен- тальных аномалий, что базисная метафора «Мир математичен» остается диафорой. Теологи также умышленно или неумышленно формулируют базисные метафоры о человечестве и мире. Религиозное верование, согласно которому Бог действует в истории, лежит в основе базисной метафоры «Мир — поле деятельности Бога». Она играет роль диафоры, так как непосредственное эмпирическое подтверждение того, что невидимый Бог совершает в этом мире прямо наблюдаемые действия, затруднительно, если не невозможно. В качестве базисной метафоры, однако, представление о Боге, действующем в истории, составляет основу для построения ряда богословских категорий и находит косвенное подтверждение и интерпретацию в жизни верующих. Различие между «передающей» и «базисной» метафорами связано с различием в их сфере действия и функции. Передающие метафоры предлагают обычно метафорическое прозрение ограниченного масштаба, тогда как базисные метафоры лежат в основе всей теории или научной дисциплины, посвященной описанию широко распространенных явлений. Компьютерная метафора стремится служить основой объяснения всего человеческого мышления. Отдельные передающие метафоры могут использоваться как базисные метафоры. Многие метафоры, связанные с персонификацией живых и неживых объектов внешнего мира, использовались также в качестве фундаментальной базисной метафоры «Мир — это человек», составляющей основу примитивных теорий, подобных анимизму. Пеппер отвергает анимизм в силу его неточности, а мистицизм («Мир — это дух» или «Мир божествен») — в силу его абстрактности. Он допускает в качестве гипотез о мире формизм, «механизм», контекстуализм и органицизм, основанные на таких коренных метафорах, как, соответственно, подобие, машина, историческое событие, рассматриваемое с точки зрения настоящего, и процесс. Эти гипотезы достаточно точны и не слишком эклектичны, чтобы быть отвергнутыми из-за своего чрезмерно общего характера; им также свойственны независимость и автономность. Я удержусь от того, чтобы рассматривать требования каждой из этих гипотез; достаточно того, что я расширил понятие «коренной метафоры», выведя его за пределы четырех гипотез Пеппера, дал этому расширенному понятию новое наименование «базисной метафоры» и допустил, что оно может относиться ко всякого рода неточным и эклектичным теориям. Использовать в своей познавательной деятельности базисные метафоры — это настолько естественный и характерный для человека метод, что отрицать его было бы почти то же самое, что отрицать возможность получения нового знания. Развивая свою идею четырех мировых гипотез, основанных на соответствующих метафорах, Пеппер руководствовался стремлением предложить структурное обоснование познавательному процессу, создающему такие когнитивные прозрения, называемые danda (то, что должно быть дано), которые могли бы параллельно включать в себя data, то есть опытные данные, составляющие, как полагают строгие эмпирики, особенно позитивисты, основу знания. По мнению Пеппера, строго эмпирическая позиция вырождается либо в неприемлемый скептицизм, либо в отвратительный догматизм; отсюда необходимость недогматической и чуждой скептицизму альтернативной формы эпистемологии, предполагающей ряд структурно обоснованных категорий, построенных в соответствии с лежащей в основе коренной метафорой. В процессе доказательства Пеппер обратил внимание на ту же самую проблему автореференции, которую я отметил выше в связи с компьютерной метафорой. Теория коренной метафоры предполагает теорию истинности, основанную на успехе или провале коренных метафор. Где гарантия, что сама теория коренной метафоры является истинной и/или должна быть принята? Как ни странно, если эта теория коренной метафоры истинна, то ее истинность может быть установлена лишь на основе адекватности тех теорий, которые она призвана объяснить. Ибо сама эта теория представляет собой структурную гипотезу — по крайней мере, она должна быть таковой в своем окончательном подтверждении, — а структурная гипотеза, как мы видели, получает полное подтверждение только в какой-либо теории мира. Отсюда следует, что, если данная теория верна, она должна получить поддержку в какой-либо адекватной теории мира. Тем самым рассматриваемая теория будет, так сказать, поглощена своими собственными данными, то есть станет элементом той теории, теоретическим объяснением которой она является [12, р. 85]. Я обратил внимание на то же явление в связи с компьютерной метафорой; если компьютерная метафора служит предпосылкой теории разума, то свидетельства в пользу принятия компьютерной метафоры будут составлять часть включающей ее теории. Почему? Потому что теория, предложенная мною для объяснения умственной деятельности, есть продукт умственной деятельности — метафорического мышления. Если бы мы стояли перед задачей верификации теории, объясняющей какое-либо физическое явление, мы бы не столкнулись с этой проблемой автореференции, поскольку теория относилась бы к ряду сущностей и действий, отличных от нее самой. Но теория построения теорий, или теория метафор, требующая обращения к метафоре для своей поддержки, или теория разума, предполагающая ментальные сущности, подобные метафорам, — все они связаны с потенциальным порочным кругом или с парадоксами автореференции. Мы уже покинули 1-й уровень объяснения — поверхностный язык; при рассмотрении базисных метафор мы окунулись в сферу уровня 3 — когнитивного, — почти полностью игнорируя уровень 2, то есть уровень семантической теории. Рассмотрение проблемы автореференции требует учета семантической теории, поскольку она имеет отношение как к поверхностному языку, так и к сознанию. Проблема объяснения теории метафоры может рассматриваться как зеркало, отражаемое в другом зеркале; между этими двумя зеркалами следует поместить нечто — а именно: семантическую теорию, с тем чтобы предотвратить бесконечный ряд отражений. ЛИТЕРАТУРА [1] Arbib М. A. The Metaphorical Brain. New York, Wiley — Interscience, 1972. [2] Воden Margaret A. Artificial Intelligence and Natural Man. New York, Basic book, 1977. [3] Dennett D. C. Why you can make a computer that feels pain. — In: Dennett D. Brainstorms. Montgomery, Vermont, Bladford Books, 1978. [4] Dobzhansky Th. ed. al. Evolution. San Francisco, W. H. Freeman, 1977. [5] Dreyfus H. L. What Computers Can't Do. New York, Harper Colophon Book, 1979, Ch. 7. [6] Jасоb F., Mоnоd J. Genetic regulatory mechanisms in the synthesis of protein. — "Journal of Molecular Biology", 2, 1961, p. 318 -356. [7] La Mettrie J. O. de. Man a Machine. La Salle, Illiois, Open Court, 1912. [8] MacCormac E.R. Metaphor and Myth in Science and Religion. Durham, North Carolina, Duke Univ. Press, 1976. [9] McCarthy J. Ascribing mental qualities to machines. — In: "Philosophical Perspectives in Artificial Intelligence", ed. by M. Ringle. New York, Humanities Press, 1979. [10] MсСоrduсk Pamela. Machines Who Think. San Francisco, W. H. Freeman, 1979. [11] Оrtоnу A. (ed.) Metaphor and Thought. Cambridge, Cambridge Univ. Press, 1979. [12] Pepper S. С World Hypothesis. Berkeley, Univ. of California Press, 1970. [13] Pylyshyn Z. W. Compulsion and Cognition: Issues in the Foundation of Cognitive science. — "The Behavioral and Brain Sciences", 3, 1980. [14] Turing A. M. Computing Machinery and Intelligence. — In: "Minds and Machines", ed. by A. R. Anderson. New Jersey, Prentice-Hall, 1964. ДЖОРДЖ ЛАКОФФ, МАРК ДЖОНСОН МЕТАФОРЫ, КОТОРЫМИ МЫ ЖИВЕМ I. МИР ПОНЯТИЙ, ОКРУЖАЮЩИЙ НАС Для большинства людей метафора — это поэтическое и риторическое выразительное средство, принадлежащее скорее к необычному языку, чем к сфере повседневного обыденного общения. Более того, метафора обычно рассматривается исключительно как принадлежность естественного языка — то, что относится к сфере слов, но не к сфере мышления или действия. Именно поэтому большинство людей полагает, что они превосходно могут обойтись в жизни и без метафор. В противоположность этой расхожей точке зрения мы утверждаем, что метафора пронизывает всю нашу повседневную жизнь и проявляется не только в языке, но и в мышлении и действии. Наша обыденная понятийная система, в рамках которой мы мыслим и действуем, метафорична по самой своей сути. Понятия, управляющие нашим мышлением, вовсе не замыкаются в сфере интеллекта. Они управляют также нашей повседневной деятельностью, включая самые обыденные, земные ее детали. Наши понятия упорядочивают воспринимаемую нами реальность, способы нашего поведения в мире и наши контакты с людьми. Наша понятийная система играет, таким образом, центральную роль в определении повседневной реальности. И если мы правы в своем предположении, что наша понятийная система носит преимущественно метафорический характер, тогда наше мышление, повседневный опыт и поведение в значительной степени обусловливаются метафорой. Однако понятийная система отнюдь не всегда осознается нами. В повседневной деятельности мы чаще всего думаем и действуем более или менее автоматически, в соответствии с определенными схемами. Что представляют собой эти схемы, для нас совсем не очевидно. Один из способов их выявления состоит в обращении George Lakоff, Mark Johnson. Metaphors We Live By. Chicago, University of Chicago Press, 1980. Ниже публикуются первые шесть глав данной книги (с. 3 — 32). Ее избранные главы (I, XIII, XXI, XXIII, XXIV) ранее выходили в русском переводе в сб.: «Язык и моделирование социального взаимодействия». М., «Прогресс», 1987, с. 126 — 170. © by G. Lakoff and M. Johnson, 1980 к естественному языку. Поскольку естественноязыковое общение базируется на той же понятийной системе, которую мы используем в мышлении и деятельности, язык выступает как важный источник данных о том, что эта система понятий собой представляет. Наш вывод о том, что наша обыденная понятийная система метафорична по своей сути, опирается на лингвистические данные. Благодаря языку, мы получили также доступ к метафорам, структурирующим наше восприятие, наше мышление и наши действия. Для того чтобы дать читателю наглядное представление о том, что такое метафорическое понятие и как оно упорядочивает повседневную деятельность человека, мы рассмотрим понятие ARGUMENT 'СПОР' и понятийную метафору ARGUMENT IS WAR 'СПОР — ЭТО ВОЙНА'. Эта метафора представлена в многочисленных и разнообразных выражениях обыденного языка: ARGUMENT IS WAR 'СПОР ЕСТЬ ВОЙНА' Your claims are indefensible 'Ваши утверждения не выдерживают критики (букв, незащитими)' Не attacked every weak points in my argument 'Он нападал на каждое слабое место в моей аргументации'. His criticisms were right ou target 'Его критические замечания били точно в цель'. I demolished his argument 'Я разбил его аргументацию'. I've never won an argument with him 'Я никогда не побеждал в споре с ним'. You disagree? Okay, shoot! 'Вы не согласны? Отлично, ваш выстрел!' If you use that strategy, he'll wipe you out 'Если вы будете следовать этой стратегии, он вас уничтожит'. Не shot down all of my arguments 'Он разбил (букв, расстрелял) все мои доводы'. Крайне важно иметь в виду, что мы не просто говорим о спорах в терминах войны. Мы можем реально побеждать или проигрывать в споре. Лицо, с которым спорим, мы воспринимаем как противника. Мы атакуем его позиции и защищаем собственные. Мы захватываем территорию, продвигаясь вперед, или теряем территорию, отступая. Мы планируем наши действия и используем определенную стратегию. Убедившись в том, что позиция незащитима, мы можем ее оставить и принять новый план наступления. Многое из того, что мы реально делаем в спорах, частично осмысливается в понятийных терминах войны. В споре нет физического сражения, зато происходит словесная битва, и это отражается в структуре спора: атака, защита, контратака и т. п. Именно в этом смысле метафора СПОР — ЭТО ВОЙ- НА принадлежит к числу тех метафор, которыми мы «живем» в нашей культуре: она упорядочивает те действия, которые мы совершаем в споре. Постараемся вообразить другую культуру, в которой споры не трактуются в терминах войны, в споре никто не выигрывает и не проигрывает, никто не говорит о наступлении или защите, о захвате или утрате территорий. Пусть в этой воображаемой культуре спор трактуется как танец, партнеры — как исполнители, а цель состоит в гармоничном и красивом исполнении танца. В такой культуре люди будут рассматривать споры иначе, вести их иначе и говорить о них иначе. Мы же, по-видимому, соответствующие действия представителей этой культуры вообще не будем считать спорами: на наш взгляд, они будут делать нечто совсем другое. Нам покажется даже странным называть их «танцевальные» движения спором. Возможно, наиболее беспристрастно описать различие между данной воображаемой и нашей культурами можно так: в нашей культуре некая форма речевого общения трактуется в терминах сражения, а в той другой культуре — в терминах танца. Разобранный пример показывает, каким образом метафорическое понятие, а именно метафора СПОР — ЭТО ВОЙНА, упорядочивает (по крайней мере частично) наши действия и способствует их осмыслению в ходе спора. Сущность метафоры состоит в осмыслении и переживании явлений одного рода в терминах явлений другого рода. Дело вовсе не в том, что спор есть разновидность войны. Споры и войны представляют собой явление разного порядка — словесный обмен репликами и вооруженный конфликт, и в каждом случае выполняются действия разного порядка. Дело в том, что СПОР частично упорядочивается, понимается, осуществляется как война, и о нем говорят в терминах войны. Тем самым понятие упорядочивается метафорически, соответствующая деятельность упорядочивается метафорически, и, следовательно, язык также упорядочивается метафорически. Более того, речь идет об обыденном способе ведения спора и его выражения в языке. Для нас совершенно нормально обозначать критику в споре как атаку: attack a position 'атаковать позицию'. В основе того, что и как мы говорим о спорах, лежит метафора, которую мы едва ли осознаем. Эта метафора проявляется не только в том, как мы говорим о споре, но и в том, как мы его понимаем. Язык спора не является ни поэтическим, ни фантастическим, ни риторическим: это язык буквальных смыслов. Мы говорим о спорах так, а не иначе потому, что именно таково наше понятие спора, и мы действуем в соответствии с нашим осмыслением соответствующих явлений. Наиболее важный вывод из всего сказанного выше состоит в том, что метафора не ограничивается одной лишь сферой языка, то есть сферой слов: сами процессы мышления человека в значительной степени метафоричны. Именно это имеем мы в виду, когда говорим, что понятийная система человека упорядочивается и определяется метафорически. Метафоры как языковые выражения становятся возможны именно потому, что существуют метафоры в понятийной системе человека. Таким образом, всякий раз, когда мы говорим о метафорах типа СПОР — ЭТО ВОЙНА, соответствующие метафоры следует понимать как метафорические понятия (концепты). II. СИСТЕМНОСТЬ МЕТАФОРИЧЕСКИХ ПОНЯТИЙ |