ПОЗНАВАТЕЛЬНОЕ Сила воли ведет к действию, а позитивные действия формируют позитивное отношение Как определить диапазон голоса - ваш вокал
Игровые автоматы с быстрым выводом Как цель узнает о ваших желаниях прежде, чем вы начнете действовать. Как компании прогнозируют привычки и манипулируют ими Целительная привычка Как самому избавиться от обидчивости Противоречивые взгляды на качества, присущие мужчинам Тренинг уверенности в себе Вкуснейший "Салат из свеклы с чесноком" Натюрморт и его изобразительные возможности Применение, как принимать мумие? Мумие для волос, лица, при переломах, при кровотечении и т.д. Как научиться брать на себя ответственность Зачем нужны границы в отношениях с детьми? Световозвращающие элементы на детской одежде Как победить свой возраст? Восемь уникальных способов, которые помогут достичь долголетия Как слышать голос Бога Классификация ожирения по ИМТ (ВОЗ) Глава 3. Завет мужчины с женщиной ![Оси и плоскости тела человека](/img/image001.jpg)
Оси и плоскости тела человека - Тело человека состоит из определенных топографических частей и участков, в которых расположены органы, мышцы, сосуды, нервы и т.д. Отёска стен и прирубка косяков - Когда на доме не достаёт окон и дверей, красивое высокое крыльцо ещё только в воображении, приходится подниматься с улицы в дом по трапу. Дифференциальные уравнения второго порядка (модель рынка с прогнозируемыми ценами) - В простых моделях рынка спрос и предложение обычно полагают зависящими только от текущей цены на товар. | Э. МакКормак. Когнитивная теория метафоры. 41 страница Прежде всего, акт чтения выявляет то обстоятельство, что основным свойством поэтического языка является слияние не смысла со звуком, а смысла с потоком вызываемых или воскрешаемых в сознании образов; именно это слияние и обеспечивает подлинную «иконичность смысла». При этом образами Хестер называет вызываемые в памяти сенсорные впечатления или, по выражению Уэллека и Уоррена [20], «остаточные представления ощущений (vestigial representations of sensations)». Поэтический язык тем самым — это языковая игра (по Витгенштейну), в которой назначение слов — вызывать, возбуждать образы. Не только смысл и звук иконичны по отношению друг к другу, но и сам смысл обладает иконичностью благодаря своей способности «прорастать образами». Эта иконичность заключает в себе два основных свойства акта чтения: выключенность из реальности (suspens) и открытие (ouverture). С одной стороны, образ — это результат нейтрализации действительности; с другой стороны, развертывание образа есть нечто, что «случается (occurs)» и для чего смысл всегда открывает двери в безграничное пространство возможных интерпретаций. Имея в виду этот поток образов, можно сказать, что чтение состоит в осуществлении изначального права на все [чувственные] данные; что касается поэзии, то здесь открытие текста означает открытие высвобождаемых смыслом образов. Описанное видоизменение первого положения, сделанное в духе того, что можно было бы назвать сенсуалистской концепцией вербального иконического знака, естественно предполагает также аналогичные модификации двух других тезисов. Та обращенная на себя, нереферентная по своей природе сущность, о которой писали Уимсатт, Н. Фрай и другие, есть не что иное, как смысл в оболочке образов. Ибо нет ничего, столь отвлеченного от мира, как поток образов, порождаемых смыслом; при таком взгляде нереференциальная теория поэтического языка вынуждена отождествлять метафорическое с иконическим — если, конечно, под иконическим понимать вымышленное как таковое (ведь как мы помним, «эпохе», «чистое сознание», выключенность из привычных связей, свойственная воображаемому, лишает вербальный иконический знак референции к какой-либо эмпирической данности). Именно воображаемое, благодаря своей квазинаблюдаемости, создает квазипереживания, виртуальный опыт, короче говоря, иллюзии, пробуждаемые чтением поэтического произведения. В дальнейшем обсуждении я уже не буду больше возвращаться к этим двум темам — нереферентности и виртуальному опыту. Обе они касаются проблем референции, реальности и истинности, от которых, как было решено, мы вообще отвлекаемся, проводя резкую грань между проблемой смысла и проблемой референции. Поэтому утверждение Хестера о нереферентном характере поэзии вовсе не столь очевидно, как это может показаться; понятие виртуального опыта косвенно снова вводит идею «соотнесенности (relatedness)» с действительностью, которая парадоксальным образом компенсирует несхожесть и удаленность от реальности, присущие вербальному иконическому знаку; кстати, Хестер апеллирует в своих рассуждениях к противопоставлению (принадлежащему Хосперсу [14]) между «истинностью о (truth about)» и «истинностью по отношению к (truth to)». Так, например, когда Шекспир уподобляет время нищему, он верен глубоко человеческой реальности времени; поэтому за метафорой следует сохранить не только право отменять (suspendre) естественное положение вещей, но и способность, с одной стороны, оставлять смысл открытым в воображаемое, а с другой стороны, выводить его на действительность, которая отнюдь не совпадает с тем, что обычно понимается под естественным положением вещей в обыденном языке. Итак, мы ограничимся — следуя в этом мысли самого Хестера [13, р. 160 — 169] — проблемой значения, исключая отсюда проблему истинности. Такое ограничение возвращает нас обратно к первому положению теории — к идее слияния «смысла (sens)» и «чувственных данных, ощущений (sensa)», понимаемого теперь уже как иконическое развертывание смысла в образы. Основная проблема, которая возникает в связи с введением понятия образа или воображаемого (сам Хестер употребляет как слово image, так и imagery) в теорию метафоры, касается статуса сенсорного, то есть невербального, фактора в семантической теории. Дело осложняется еще и тем, что образ, в отличие от восприятия, соотносим не с «общей» действительностью, а со своего рода «личным», ментальным опытом, относительно которого почитаемый Хестером Витгенштейн высказывается критически. Вопрос тем самым сводится к тому, чтобы выявить такую связь между «смыслом» и «ощущениями», которая может быть представлена в терминах семантической теории. Первое свойство иконичности как будто облегчает эту задачу: вызываемые в памяти или порождаемые образы не являются «свободными» образами, которые сближаются со смыслами лишь по простой ассоциации идей; это, пользуясь выражением Ричардса из «Принципов литературной критики» 117; р. 118 — 1191, «привязанные (tied)» образы, то есть образы, «ассоциируемые с поэтическим языком». Иконичность, в отличие от простой ассоциации, предполагает контроль над образом со стороны смысла; другими словами, иконичность — это образ, встроенный в сам язык; он ведет свою партию в языковой игре8. Понятие воображаемого, связанного смыслом, согласуется, как мне кажется, с кантовской идеей о схеме как методе построения образов: вербальный иконический знак, согласно Хестеру, — это тоже метод построения образов. Действительно, ведь поэт — это не кто иной, как мастер, владеющий искусством вызывать к жизни воображаемое и придавать ему форму с помощью одной лишь языковой игры. Позволяет ли понятие «привязанного» образа отклонить упреки в психологизме? По-видимому, все-таки нет. Так, Хестер в детальном описании слияния «смысла» и «ощущений» (понимаемых скорее как «привязанные» образы, чем как реальные звуки) оставляет чувственный момент сугубо внешним по отношению к вербальному; при объяснении понятия образной ауры слова [13, р. 143] автор упоминает имеющуюся в памяти ассоциацию между словами и образами их референтов и культурно-исторические конвенции, обеспечивающие то, что, например, христианский символ креста связан с той, а не иной цепочкой образов, — а также и намеренно навязываемую автором стилизацию образа. Все это скорее психологические, чем семантические объяснения. Наиболее удовлетворительное объяснение — которое по крайней мере вписывается в семантическую теорию — строится Хестером на основе понятия «видеть как», восходящего к Витгенштейну. В этом состоит самый существенный вклад Хестера в иконическую теорию метафоры. И это прежде всего благодаря той роли, которая отведена сходству. Что значит «видеть как»? «Видеть как» обнаруживается в акте чтения — в той мере, в какой оно представляет собой «способ реализации воображаемого». «Видеть как» обеспечивает реальную связь между vehicle (оболочкой, образом) и tenor (содержанием, смыслом, по Ричардсу): в поэтической метафоре ее оболочка (образ) есть как (то есть способ ее существования, ее содержание), но только с одной какой-нибудь точки зрения. Объяснить метафору — это значит перечислить значения, в рамках которых образ видится как смысл. «Видеть как» — это интуитивное отношение, удерживающее вместе смысл и образ. У Витгенштейна понятие «видеть как» не связывалось специально ни с метафорой, ни с воображением — по крайней мере в его отношении к языку; рассматривая неоднозначные рисунки (например, такой, который можно принять за изображение и кролика, и утки), Витгенштейн говорит о разнице между выражением «я вижу нечто» и «я вижу нечто как...», добавляя, что «видеть нечто как...» означает «иметь соответствующий образ». Связь между «видеть как »и «представлять себе» («воображать») проявляется еще более ярко в императиве; так, естественно сказать: «Представь себе нечто» — и, далее: «А теперь постарайся увидеть в этой фигуре это нечто» [см. 23, ч. 2, § 11]. Может показаться, что здесь речь идет об интерпретации. Витгенштейн на это возразил бы, что интерпретация есть построение гипотез, которые можно проверить, а здесь нет ни гипотезы, ни ее верификации; мы просто говорим: «Это кролик». «Видеть как», таким образом, — это наполовину мысль, наполовину чувственное восприятие (experience). А ведь это соединение той же природы, что и то, которое обеспечивает иконичность смысла9. Вслед за В. Олдричем [1], [2] Хестер считает, что понятие «видеть как» и образная функция языка поэзии взаимно проясняют друг друга: витгенштеиновское «видеть как» позволяет подобное сближение благодаря своей апелляции к образам; с другой стороны, в поэтическом языке сама мысль образна; по выражению того же Олдрича, это «думание картинами (a picture thinking)»; кстати говоря, эта «живописная» потенция языка как раз и состоит в способности «видеть какой-то аспект». Что касается метафоры, то изображать время в виде нищего — это и значит видеть время как нищего; это именно и происходит, когда мы воспринимаем эту метафору, так как «воспринимать» означает устанавливать отношение типа «X является таким же, как Y, — но не во всем, а в чем-то одном». Конечно же, приложение идей Витгенштейна к анализу метафоры предполагает определенную их модификацию. Так, что касается проблемы неоднозначного образа, то здесь имеется гештальт (В), который позволяет видеть в нем как фигуру А, так и фигуру С; задача в том, чтобы на основании данного В построить А или С. В случае метафоры, наоборот, А и С заданы чтением; это tenor и vehicle; требуется построить некий общий элемент В — гештальт, иначе говоря, нужно найти ту точку зрения, с которой видно сходство между А и С. Итак, понятие «видеть как» занимает место недостающего звена в цепи рассуждений; «видеть как» — это сенсорная, чувственно воспринимаемая сторона поэтического языка; полумысль, получувство, «видеть как» — благодаря своей селективной способности — обеспечивает интуитивную связь между смыслом и образом, удерживающую их вместе. «Видеть как» — это чувство-действие, интуитивное по своей природе, позволяющее нам выбрать из квазисенсорного потока воображаемого, возникающего при чтении, релевантные аспекты» [13, р. 1801. В этом определении содержится все главное. «Видеть как» — это одновременно и чувство (experience) и действие, потому что, с одной стороны, поток образов не подвластен никакому контролю: образы возникают внезапно и спонтанно, и нет таких правил, которые бы регулировали их движение. Человек либо их видит, либо нет — искусство «видеть как» принадлежит сфере интуиции, и ему нельзя обучиться; максимум, что здесь можно сделать, — это помочь, например, увидеть глаз кролика на неоднозначном рисунке. С другой стороны, «видеть как» есть действие, потому что понять — уже значит нечто сделать. Поскольку образ, как говорилось выше, не свободен, а привязан к словам, «видеть как» направляет образный поток, регулирует его развертывание. Благодаря этому чувство-действие «видеть как» обеспечивает образность метафорического значения: «Образ, однажды возникнув, обязательно оказывается значимым» [13, р. 188]. Категория «видеть как», реализующая себя в процессе чтения, обеспечивает соединение вербального смысла с образностью во всей ее полноте. Это соединение не есть нечто внешнее по отношению к языку — поскольку оно само может быть осмыслено как отношение, а именно как отношение сходства; при этом речь идет не о сходстве между двумя идеями, а о том специфическом сходстве, которое устанавливается оператором «видеть как»: сходное, как утверждает Хестер, — это как раз и есть то, что возникает в результате действия-чувства «видеть как». Именно «видеть как» является определяющим для сходства, а не наоборот [13, р. 183]. Первичность категории «видеть как» по отношению к сходству наиболее ярко проявляется в языковой игре, в которой смысл выполняет иконическую функцию. Вот почему действие «видеть как» может оказаться успешным или потерпеть неудачу; неудача — это судьба несостоятельных метафор — вымученных или случайных, либо, наоборот, слишком банальных и стертых; успех же ждет метафоры, способные вызвать удивление и ощущение открытия. Таким образом, «видеть как» выполняет в точности роль схемы, объединяющей пустой концепт и слепое впечатление; будучи полумыслью, получувством, оно, это действие-чувство, соединяет ясность мысли с полнотой образа. Невербальное и вербальное, тем самым, тоже оказываются тесно связанными между собой — в рамках образной функции языка. Помимо роли «моста» между вербальным и квазивизуальным, «видеть как» выполняет и другую связующую функцию: как мы помним, семантическая теория метафоры делает акцент на напряжении между некоторыми термами высказывания, которое поддерживается противоречием на уровне буквального значения. Лишь в банальной, и тем самым стертой, метафоре это напряжение исчезает (имеется в виду напряжение, вызываемое несоответствием нашим знаниям о мире, а, возможно, также несоответствием каким-то мифологическим структурам — если принять точку зрения Кассирера, что миф представляет собой уровень сознания, предшествующий тому, на котором появляются знания о мире). Что касается метафоры, то именно это напряжение и составляет ее суть. Когда поэт Дж. Хопкинс говорит о «холмах сознания» (О! The mind, mind has mountains), читатель все равно знает, что ум не имеет гор; буквальное «не есть» всегда сопровождает метафорическое «есть». Между тем теория слияния смысла и чувства (ощущения), взятая без изменений, предложенных Хестером, по-видимому, не согласуется с идеей напряжения между метафорическим и буквальным смыслом. В пересмотренном же виде, включающем понятие «видеть как», эта теория прекрасно согласуется как с теорией взаимодействия, так и с теорией напряжения. Выражение «видеть Y в X» предполагает, что X не является Y; «видеть во времени нищего» означает, в частности, что время не есть нищий; т. е. границы смысла нарушаются, но не отменяются вовсе. По удачному выражению О. Барфилда, приводимому Хестером [13, р. 27], метафора — это «намеренное соединение непохожего талантливым мастером» [3, р. 81]. Хестер тем самым имеет все основания говорить, что «видеть как» позволяет примирить между собой теорию напряжения и теорию слияния. Я со своей стороны могу добавить, что слияние смысла и образа, характерное для «иконизированного смысла (sens iconisé)», представляет собой необходимое дополнение к теории взаимодействия. Итак, как можно было убедиться, метафорический смысл — это не сама загадка (семантическая коллизия), а ее решение, т. е. установление новой семантической правильности. С этой точки зрения понятие взаимодействия охватывает только диа- фору; что касается эпифоры в чистом виде, то это нечто иное. Ибо она не может обойтись без слияния и интуитивного перехода; ее секрет заключается, по-видимому, в иконической природе этого интуитивного перехода. Метафорический смысл как таковой выращивается в толще образов, высвобождаемых поэтическим текстом. Это значит, что «видеть как» является невербальным посредником между аспектами метафорического высказывания. Признавая это, семантика соблюдает свои границы, — что в свою очередь означает, что ее дело сделано. [,..] ПРИМЕЧАНИЯ 1 П. Валери в одной из своих статей упоминает «эти намеренные ошибки» — т. е. фигуры речи (цит. по [11, p. 8]). А. Анри приводит поразительное по своей точности замечание поэта Реверди: «Образ — это чистое порождение духа. Он возникает не из сравнения, а из сближения двух далеких вещей. И чем дальше отношения между ними, тем сильнее образ — тем больше его эмоциональный заряд и его поэтическая сила [11, р. 54]. Ср. также слова Клоделя: «Метафора, как и рассуждение, собирая воедино, преодолевает большее расстояние» [11, р. 69]. 2 Способность метафоры сокращать «расстояние» между логическими родами отмечается Аристотелем и в других контекстах; так, сближая метафору с загадкой, он пишет: «...Из хорошо составленных загадок можно заимствовать прекрасные метафоры; метафоры заключают в себе загадку, так как ясно, что [загадки] — хорошо составленные метафоры» («Риторика», III, 1405b, 4 — 5); Аристотель также сближает метафору и антитезу, подчеркивая, что противоположности, «если они стоят рядом», легко доступны пониманию (см. там же, III, 1410b, 35; 1411b, 2). 3 Теория субституции вообще не знает этого механизма, так как она ограничивается чисто формальным восстановлением отсутствующего компонента (так, по мнению Хенле, при анализе строки из стихотворения Китса, где говорится о душе, «окутанной» грустью, должно быть восстановлено слово «плащ»). Но внутренняя динамика метафоры in absentia может быть выявлена при помощи метафоры in praesentia только в том случае, если восстановление недостающего компонента мотивируется взаимодействием между всеми элементами высказывания. 4 Г. Эно видит в метафоре «интуитивное нахождение прямого пути к установлению конкретного тождества» (цит. по [11, р. 55 — 57]). Ниже мы отчасти воспользуемся этой мыслью и будем считать основным значением слова «образ» именно этот интуитивно осуществленный перенос. А. Анри так заключает изложение интуитивистской традиции: «Выросшая из чувственной реакции, метафора — это рождающаяся новая интуиция, которая вытекает из воображения и впадает в него. Счастливое созерцание чувственного образа создает плодотворную для нового синтеза почву, на которой осуществляется взаимодействие факторов» [11, р. 59]. 5 О тождественном и сходном ср. в «Метафизике» Аристотеля, Δ, гл. IX; «Сходным называется то, что испытывает совершенно одно и то же, а также то, что испытывает больше одинаковое, чем разное, равно и то, что имеет одинаковое качество. И то, что имеет большинство или важнейшие противоположные свойства другого, допускающие изменение, также сходно с этим другим» (1018а, 15 — 18). Второе значение слова сходный кажется особенно приложимым к метафоре. 6 Так, Г. Херршбергер считает, что метафора «означает уподобление вещей, вообще говоря, непохожих» [12, р. 434]. «Напряжение» возникает за счет того, что при восприятии метафоры необходимо осознавать одновременно как сходство, так и несходство между несколькими предметами. «Увидев сходство между предметами, вовлеченными в метафору, человек в своем стремлении к эстетическому переживанию делает усилие, чтобы найти как можно больше явных различий между ними» (там же). Примирение противоборствующих сторон и сохранение напряжения между ними равно необходимы для поэтического опыта. В том же духе высказывается Д. Берггрен, говоря, что метафора есть «необходимый для поэзии механизм, позволяющий соединять вместе различные явления, нисколько не жертвуя при этом их различиями» [5, с. 237]. 7 В этом вопросе я полностью присоединяюсь к точке зрения М. Ле Герна [16, с. 52 — 65]: сравнение-подобие основано на логическом понятии аналогии; т.е. это скрытое умозаключение; собственно метафора основана на чисто семантическом понятии аналогии: это прямой перенос, приписывание необычного признака, которое выражено в метафоре in praesentia. Единственная оговорка, которую я считаю нужным здесь сделать, касается употребления термина «аналогия» в столь различных смыслах. Я предпочитаю слово сходство — существительное, производное от сходное. Слово аналогия я предлагаю сохранить для аристотелевской аналогии, т. е. отношения пропорциональности, предполагающего четыре члена (на этом основании строится метафора по аналогии, т. е. перекрестный перенос между вторым и четвертым членами пропорции), а также для понятия средневековой метафизики analogia entis*. 8 Ср. мысль М. Ле Герна о том, что «ассоциированный образ» — это несвободная, «вынужденная» коннотация [16, с. 21]. 9 Ср. разграничение между логическим сравнением и семантической аналогией, проводимое М. Ле Герном. ЛИТЕРАТУРА [1] А1driсh V. С. Pictoral Meaning, Picture-Thinking and Wittgenstein's Theory of Aspect. — "Mind", 67, January 1958. [2] A1driсh V. C. Image-Mongering and Image-Management. — "Philosophy and Phenomenological Research", 23, September 1962. [3] Вarfie1d O. Poetic Diction: A Study on Meaning. New York, McGraw Hill, 1928 (19642). [4] Вeards1eу М. Aesthetics. New York — Harcourt — Brace and World, 1958. [5]Berggren D. The Use and Abuse of Metaphor. — "The Review of Metephysics", Уо1. 16, N 2, 3, dec. 1962 — march 1963. [6] Black M. Models and Metaphors. Ithaca, Cornell Univ. Press, 1962 (фрагмент см. в наст. сборнике). [7] Frуе N. Anatomy of Criticism. Princeton Univ. Press, 1957. [8] Gadamer H. G. Wahrheit und Methode. Tubingen, J.C.B. Mohr, 1960 (русск. перевод: Гадамер Г. Г. Истина и метод. М., «Прогресс», 1989). [9] Goodman N. Languages of Art, an Approach to a Theory of Symbols. Indianapolis, The Bobbs-Merill Co, 1968 [10] Hen1e P. Metaphor. — In: "Language, Thought and Culture", P. Henle (ed.). Ann Arbor, Univ. of Michigan Press, 1958. [11] Henry A. Metonymie et Metaphore. Paris, Klincksieck, 1971. [12] Herrschberger H. The Structure of Metaphor. — "Kenyon Review", 1943. * Отношение между вечным бытием Бога и преходящим бытием всего, что он сотворил. — Прим. перев. [13] Hester M. В. The Meaning of Poetic Metaphor. La Haye, Mouton, 1967. [141 Hosper J. Meaning and Truth in the Arts. Chapel Hill, The University of North Carolina Press, 1948. [15] Langer S. K. Philosophy in a New Key. New York, The New American Library, 1951 (Cambridge (Mass.), Harvard Univ. Press, 19572). [16] Le Guern M. Sémantique de la Métaphore et de la Métonymie. Paris, Larousse, 1973. [17] Richards I. A. The Principles of Literary Criticism. London — Melbourne — Henley, Routledge and Kegan Paul, 1960. [18] Ryle G. The Concept of Mind. London, Hutchinson and Co, 1949. [19] Turbayne C. M. The Myth of. Metaphor. Yale Univ. Press, 1962. [20] Wellek R., Warren A. Theory of Literature. New York, Brace and World, 1949 (19562) (русск. перевод: Уэллек Р., Уоррен О. Теория литературы. М., «Прогресс», 1978). [21] Wheelwright Ph. Metaphor and Reality. Indiana Univ. Press. 1962 (фрагмент см. в наст. сборнике). [22] Wimsatt W. К., Beardsley M. The Verbal Icon. Kentucky, Univ. of Kentucky Press, 1954. [23] Wittgenstein L. Philosophical Investigations. New York, Macmillan, 1953 (русск. перевод в кн.: Витгенштейн Л. Философские труды. М., «Прогресс», 1990). ТЕРЕЗА ДОБЖИНЬСКАЯ МЕТАФОРИЧЕСКОЕ ВЫСКАЗЫВАНИЕ В ПРЯМОЙ И КОСВЕННОЙ РЕЧИ В теории текста особо важное место занимают проблемы межтекстовых соответствий. К их числу относятся различные вопросы, связанные с преобразованием одного текста в другой (ср. пересказ, пародия) или построением текстов из компонентов, каждый из которых сам по себе может функционировать как текст (проблема текста в тексте), и, наконец, разнообразные вопросы, связанные с цитированием или передачей одного высказывания в составе другого. Последняя проблематика издавна привлекала внимание грамматистов, о чем свидетельствует сформулированный ими для латинского языка набор правил согласования времен при замене прямой речи на косвенную. Вопросы соотношения прямой и косвенной речи получили широкое развитие в трудах исследователей, принадлежащих к различным стилистическим школам XX века (это прежде всего Ш. Балли, ученые, группировавшиеся вокруг К. Фосслера, В. Н. Волошинов, а в Польше — это К. Вуйчицкий, М. Р. Майенова1). В работах этих ученых отразились многообразные идеологические и культурные представления, связанные с различным отношением к «чужому слову». В последнее время тема прямой и косвенной речи стала обсуждаться на страницах работ по лингвистической прагматике. В них речь идет об интерференции двух точек контекста, двух мировоззренческих перспектив, которая всегда имеет место при цитировании или передаче одного высказывания внутри другого. Прежде всего я имею в виду работу Ч. Филлмора «Прагматика и анализ текста»2. В результате исследований прямой и косвенной речи были выявлены и терминологически закреплены некоторые важные противопоставления. Помимо прямой и косвенной речи, был выделен ряд смешанных явлений, среди которых наибольшую Teresa Dobrzyńska. Wypowiedź przenośna w oratio recta i oratio obliqua. Статья передана автором для публикации в виде машинописной рукописи. © Т. Dobrzyńska, 1988 определенность получила оппозиция «речи внешне косвенной»* и «речи внешне прямой», а также некоторые другие3. Современный литературный критик, знакомый с работами М. Бахтина, исключительно внимательно относится к полифонии текста, улавливает все голоса и отголоски «чужой речи», исследует стоящие за нею культурные импликации и стремится разработать функциональную типологию этих явлений. Сознавая всю сложность проблемы соотношения прямой и косвенной речи, мы сосредоточимся лишь на одном ее аспекте — на переводе метафорического высказывания из прямой речи в косвенную. Все сопоставления при этом будут делаться с учетом функциональной перспективы высказываний, и потому будут выделены их тематические и рематические части. В ходе настоящего исследования мы продемонстрируем разные коммуникативные потенции разных видов текстов и одновременно укажем ряд семантических и прагматических особенностей метафоры. Для того чтобы лучше понять те процессы, которые тут могут происходить, стоит вначале кратко остановиться на самом понятии сложного текста в двух его крайних проявлениях — прямой речи (oratio recta) и косвенной (oratio obliqua)4. * * * Мы будем рассматривать только эти две грамматикализованные языковые формы, то есть из нашего поля зрения выпадут все случаи проникновения в высказывание «чужого слова», «чужих интонаций», когда стирается логическая структура инкорпорированного высказывания. Таким образом, мы не будем здесь останавливаться на тех — весьма, впрочем, интересных со стилистической точки зрения — типах повествования, которые содержат слова и обороты, носящие характерные для того или иного персонажа или среды черты, приближающие речь рассказчика к языковой манере героя повествования. Займемся лишь теми случаями, когда приводимое дословно или пересказанное высказывание имеет форму предложения, для распознавания которого приходится опираться на двучленную грамматическую структуру. Одна часть этой структуры, названная В. Гурным «введение»5, выполняет всецело метатекстовую (или, как сказали бы другие, метаязыковую) функцию по отношению к другой части — непосредственно цитируемому или косвенно передаваемому высказыванию, выражающему полное суждение. Введение входит в одно предложение вместе с цитатой или пересказом. При этом позиция вводящей и вводимой частей бывает различной. Наиболее частым (а может быть, только самым представительным) показателем метатекстовой функции служат глаголы говорения6, хотя ту же роль введения могут выполнять и другие элементы, распо- * То есть косвенной по своей форме. — Прим. перев. лагающиеся до, после или внутри передаваемого высказывания. Ср.: — Это не для меня, — поморщился он. Янек махнул рукой: — Оставь меня в покое! — Она завтра там будет? — обрадовался он; Она вбежала в комнату: — Кто это сделал? Длявыявления связного характера всех таких высказываний необходимо восстановить в них соответствующие метатекстовые соотношения и глаголы говорения — там, где эти глаголы отсутствуют в поверхностной структуре7. Таким образом, приведенные выше фразы примут следующий вид: — Это не для меня, — сказал он, поморщившись. Янек махнул рукой, говоря: — Оставь меня в покое! — Она завтра там будет? — спросил он, обрадовавшись8. Она вбежала в комнату, спрашивая (крича, говоря): — Кто это сделал? О необходимости включения в текст таких слов свидетельствует хотя бы тот факт, что «введения» во всех этих предложениях (он поморщился, он махнул рукой, он обрадовался, она вбежала в комнату) не сохраняются при «переводе» соответствующих прямых конструкций в косвенные, ср.: * Он поморщился, что это не для него; Он сказал, поморщившись, что это не для него. * Он обрадовался, будет ли она там на следующий день; Он спросил, обрадовавшись, будет ли она там на следующий день. * Она вбежала в комнату, кто это сделал; Она вбежала в комнату, спрашивая, кто это сделал. В первом из этих примеров механическое введение косвенной речи приводит к изменению смысла. Предложение *Он поморщился, что это не для него не передает «его» высказывания, а информирует о некотором мимическом знаке и его значении. Этот знак может выражать разочарование, недовольство, однако он вовсе не обязательно означает, что субъект речи отклоняет сделанное ему предложение, т. е. не передает смысла предложения с прямой речью и его правильного перевода в косвенную речь. Точно так же неадекватным, хотя и внешне правильным, было бы следующее преобразование: |