ПОЗНАВАТЕЛЬНОЕ Сила воли ведет к действию, а позитивные действия формируют позитивное отношение Как определить диапазон голоса - ваш вокал
Игровые автоматы с быстрым выводом Как цель узнает о ваших желаниях прежде, чем вы начнете действовать. Как компании прогнозируют привычки и манипулируют ими Целительная привычка Как самому избавиться от обидчивости Противоречивые взгляды на качества, присущие мужчинам Тренинг уверенности в себе Вкуснейший "Салат из свеклы с чесноком" Натюрморт и его изобразительные возможности Применение, как принимать мумие? Мумие для волос, лица, при переломах, при кровотечении и т.д. Как научиться брать на себя ответственность Зачем нужны границы в отношениях с детьми? Световозвращающие элементы на детской одежде Как победить свой возраст? Восемь уникальных способов, которые помогут достичь долголетия Как слышать голос Бога Классификация ожирения по ИМТ (ВОЗ) Глава 3. Завет мужчины с женщиной ![Оси и плоскости тела человека](/img/image001.jpg)
Оси и плоскости тела человека - Тело человека состоит из определенных топографических частей и участков, в которых расположены органы, мышцы, сосуды, нервы и т.д. Отёска стен и прирубка косяков - Когда на доме не достаёт окон и дверей, красивое высокое крыльцо ещё только в воображении, приходится подниматься с улицы в дом по трапу. Дифференциальные уравнения второго порядка (модель рынка с прогнозируемыми ценами) - В простых моделях рынка спрос и предложение обычно полагают зависящими только от текущей цены на товар. | Э. МакКормак. Когнитивная теория метафоры. 24 страница И S 1, и S 2 рассматриваются как психологические, а не лингвистические структуры. В особенности, когда F и G имплицитны, читатель не связан никаким конкретным языковым выражением, которое должно было бы заполнить эти места; наоборот, он волен исследовать область концептуальных возможностей. К примеру, в символическом уподоблении Моя любовь похожа на розу, правило S 2 навязывает нам только парафразу Некоторые свойства моей любви похожи на некоторые свойства розы, но далее читатель волен рассматривать такие альтернативы для свойств, как «прекрасна», «покрыта шипами» или (по-видимому, ближе всего к тому, что автор имел в виду) «воздействует на меня»6. Перефразировать Моя любовь воздействует на меня так, как роза воздействует на меня — значит выйти далеко за рамки тех типов восстановимых опущений, которые допускаются синтаксическими теориями. Аналогии. При самом широком определении аналогии, аналогией можно назвать любое выражение сходства или подобия; в этом общем смысле мы говорим, что уподобление выражает аналогии. В более узком смысле этого слова аналогия устанавливается между четырьмя членами: х : х' :: у : у'. Это понимание слова знакомо психологам по тестам на вербальную аналогию, м которых от испытуемого требуется сказать, является ли аналогия истинной или ложкой, или найти подходящее значение для четвертого члена. Рассмотрим отношение аналогий в узком смысле к концептуальной форме утверждений сравнения, заданной в S 1. Возьмем простой пример: Ступня для ноги — как кисть для руки*. SIM выражен словом как, и на этом основании предложение распознается как утверждение сравнения. Однако аргументы, сцепленные через SIM, не являются ни сентенциальными, ни именными концептами; это идиомы, характерные только для аналогии. Представим их в общем виде как «х : х'». Тогда можно сказать, что приведенный пример выражает концепт SIM [(ступня: нога), (кисть: рука)], где по сравнению с S 1 нет функций F и G. Пропущенная функция символизируется знаком «:»; она одна и та же для обоих аргументов, так что мы можем положить F=G. Тогда, чтобы реконструировать утверждение сравнения, нам нужен вариант правила S 2: S 3. SIM [(х : х'), (у : y')] → ( F {SIM [F (x, x'), F (у, у')}) Применяя S 3 k обсуждаемому примеру, можно получить следующую его парафразу: Существует некоторое отношение между ступней и ногой, такое, что оно похоже на отношение между кистью и рукой. F остается на выбор читателя: это может быть, к примеру, является частью или находится на конце (или и то и другое). Тогда парафраза будет иметь вид либо ступня — часть ноги, как кисть — часть руки, либо ступня находится на конце ноги как кисть находится на конце руки. Заметим, что в обоих аргументах уподобления должна стоять одна и та же функция: ступня — часть ноги, как кисть находится на конце руки — бессмыслица. Рассуждение по аналогии обычно происходит следующим образом. Замечается, что SIM [F (x, x), F (у, у')]; в предположении, что Н (у, у') уже известно, делается вывод, что Н (х, х'). И только что рассмотренном примере ребенок может заметить, что ступня — часть ноги, примерно так же, как кисть — часть руки; если он уже знает, что кисть заканчивается пятью пальцами, ребенок может по аналогии заключить, что ступня также заканчивается пятью пальцами. В менее тривиальных примерах аналогия может привести к предварительной гипотезе, нуждающейся в эмпирической проверке. Продуктивность рассуждений по аналогии не ограничивается * В оригинале "Toe is to foot as finger is to hand". — Прим. перев. четырехчленными пропорциями; рассмотрим несколько более литературный пример: Его мысль течет как река, ясна и глубока. Здесь базовое уподобление, говорящее, что его мысль последовательна, как течение реки, усложняется: его мысль мудра, как река глубока; его мысль прозрачна, как река ясна. Одни и те же аргументы — «его мысль» и «река» — сравниваются по нескольким основаниям. Такие параллели заставляют искать более глубокие взаимосвязи между аналогией и уподоблением. Мы можем принять предложение Дж. Д. Сепира [29] рассматривать аналогию как мыслительный процесс, а уподобление — как его продукт. Имея аналогию между четырьмя членами х : х :: у : у', мы можем сформулировать восемь верных аналогий: (17) х : х' :: у : у' х : у :: х' : у' х' : х :: у' : у у : х :: у' : х' у : у' :: х : х' х' : у' :: х : у у' : у :: х' : х у' : х' :: у : х Тем самым аналогия допускает комбинаторную игру, которая вполне может быть составной частью мыслительного процесса автора, выбирающего способ выражения для какой-нибудь аналогии в данном конкретном контексте. Более того: когда х и у' — родовые термы соответственно для х и у, аналогия может принять вид х : F :: у : G. К примеру, предложения Вашингтон был американцем и Наполеон был французом можно представить так: АМЕРИКАНЕЦ (Вашингтон), ФРАНЦУЗ (наполеон); малоинтересное сравнение Вашингтон был американцем, как Наполеон французом выражает концепт SIM [АМЕРИКАНЕЦ (Вашингтон), ФРАНЦУЗ (наполеон)]. Но если мы поиграем в комбинаторику над лежащей в его основе аналогией, мы придем к F : G :: х : у или «Американцы находятся к французам в таком же отношении, как Вашингтон к Наполеону», а уже эта идея вполне могла бы быть выражена каким-нибудь автором — американским шовинистом. МЕТАФОРЫ По-видимому, метафору проще всего можно охарактеризовать как утверждение сравнения, в котором что-то опущено. Именно таков традиционный взгляд на метафору, что и отмечено в словаре Уэбстера (Webster's New International Dictionary, 2-е изд.), где сказано: «Метафору можно рассматривать как сжатое уподобление: в ней подразумевается то сравнение, которое эксплицировано в уподоблении. Выявление этого сравнения — первая загадка, которую должен разгадать читатель». Это описание представляет собой вариант той точки зрения на метафору, которую обычно называют сравнительной; Блэк [5, р. 37 ] возражал против нее на том основании, что «она страдает неясностью, граничащей с пустотой». Блэк не одинок в своей критике традиционной догмы, но если порок этой точки зрения — неясность, не стоит ее отвергать, не попытавшись сначала прояснить. Я постараюсь показать, что сравнительную теорию метафоры можно сделать значительно менее неясной и что в результате такого прояснения процесс взаимодействия, который Блэк считает самой трудной частью проблемы, станет также значительно понятнее. Отношение к утверждениям сравнения. Вообще говоря, понимание метафоры осуществляется в три шага — распознавание, реконструкция и интерпретация, — хотя в простейших случаях они делаются настолько быстро, что сливаются в один ментальный акт. Я займусь сейчас распознаванием и реконструкцией, отложив интерпретацию на потом. Я утверждал, что метафоры ставят апперцептивную проблему, так как текстовой концепт читателя расходится со знаниями о реальном мире. Тем самым естественно считать, что распознавание этого несоответствия и есть распознавание того факта, что мы встретили метафору. Согласно этой точке зрения, читатель распознает, что некоторое утверждение является ложным или не имеющим отношения к предшествовавшему контексту, рассматривает это утверждение и решает пустить в ход мыслительную подпрограмму интерпретации метафор. Это описание, быть может, правильное, но не единственно возможное. Одна из альтернатив состоит в том, что читатель обрабатывает метафоры точно так же, как и буквальные выражения. Он не обращает особого внимания на ложность или нерелевантность метафоры, поскольку в силу стоящей перед ним задачи, обязан все, что он читает, принимать за истину в строящейся им копии концепта автора, а также исходить из презумпции связности текста. Читателя не пугает, что описываются выдуманные поступки несуществующих людей; может быть, он также готов принимать метафоры как истинные в текстовом концепте. Так же, как читатель понимает прочитанное, соотнося его со своими знаниями о реальном мире, он пытается понять и метафору, соотнося ее с тем, что могло бы быть истинно в реальном мире. Согласно этой альтернативной точке зрения, метафоры распознаются post hoc, то есть после повторного рассмотрения вызванных ею ментальных процессов. Если в тексте сказано: этот человек — головная боль, может быть, это воспринимается так же, как и утверждение этот человек — юрист, а именно: этот человек включается в класс объектов, называемых головная боль. Однако, чтобы понять такое включение, читатель должен соотнести его со своими знаниями о реальном мире, где люди и боли называют дизъюнктивные категории. Это легче всего сделать путем поиска сходств. Если в реальном мире человек, о котором идет речь, действует на других так же, как действует головная боль, то утверждение автора, что этот человек — головная боль можно понять в терминах соответствующего утверждения сравнения. При этом читатель не должен забывать, что автор сказал не этот человек действует на меня как головная боль, а этот человек — головная боль; читатель должен попытаться представ вить себе то ментальное состояние, в котором данное приписывание будет истинным. Если автор говорит: этот человек — юрист, то этот человек приписывается к классу, обозначенному словом юрист, и это приписывание также понимается исходя из знаний читателя о реальном мире. Разница в том, что в этом случае понимание не приводит к дизъюнктивным категориям, примирить которые можно через сходство. Осознание того, что механизм понимания метафоры отличается от механизма понимания буквального выражения, дает основания для распознавания метафоры, а также для обнаружения того факта, что вне данного текстового концепта она не могла бы быть истинной в буквальном смысле. Итак, поскольку может оказаться, что распознавание метафоры психологически предшествует поиску сходств с общими знаниями, я перейду сейчас к шагу реконструкции, а затем вернусь к распознаванию (с. 254); я постараюсь показать, что оно сложнее, чем утверждение сходства. Реконструкция подразумеваемого сравнения — решающий этап в понимании метафоры [14]. Реконструкция — это психологический процесс, эквивалентный формированию концепта структуры S 1. Утверждение сравнения не может рассматриваться как значение метафоры, поскольку оно имеет другие условия истинности; но оно задает возможную ситуацию в реальном мире, которая оправдывает использование метафоры. В метафоре не выражено отношение сходства SIM. К примеру, сравнение вида «х похож на у» можно превратить в метафору, просто заменив похож на на — это. Так, даже простейшее буквальное сравнение Его жена похожа на его мать можно преобразовать в гораздо более сильное утверждение: Его жена — это его мать. В этом случае для понимания метафоры требуется восстановить похож на, и на основе полученного сравнения предложение понимается как метафора. Вероятно, реконструкция здесь идет параллельно с обработкой буквального смысла предложения Его жена — это его мать, поскольку это предложение должно рассматриваться как истинное в текстовом концепте; затем, однако, контекст и общие соображения правдоподобия должны обеспечить выбор той интерпретации, которая бы дала автору основания для произнесения данного предложения в данном конкретном случае. Напротив, когда членами сравнения являются предикативные единицы — составляющие или предложения, — то опущение выражения подобия не всегда возможно. Так, предложение Толпа хлынула в двери подобно реке, прорвавшей плотину не допускает простого опущения подобно*. Здесь можно получить метафору, построив номинализацию исходного предложения: Толпа, хлынувшая в двери, — это была река, прорвавшая плотину. Но и номинализации часто недостаточно: предложение Богатые должны наслаждаться бездельем, подобно тому как бедные должны исполнять свои обязанности отличается от предложения Богатые, наслаждающиеся досугом, — это то же, что бедные, исполняющие свои обязанности. Здесь для элиминации предиката сходства требуются более решительные меры; Торстейн Веблен предложил следующее решение: Богатые должны исполнять безделье. Могут найтись сравнения, вообще не переводимые в метафоры; но для моего рассуждения это не столь уж и важно, поскольку моя цель — соотнести все метафоры с утверждениями сравнения, а не перевести все сравнения в метафоры. Классификация метафор. Я начну с самых простых случаев; рассмотрим предложение Человек похож на волка. Заменив похож на на — это, получим метафору Плавта: Человек — это волк. Эта схема имеет место в тех случаях, когда метафорически употреблен именной концепт. На концептуальном уровне SIM [F (человек), G (волк)] превращается в БЫТЬ (человек, волк), или в ВОЛК (человек)9. (Английский язык для выражения концептов типа ВОЛК (человек) обычно требует связки is, но бывает и иначе. Иногда концепт у (х) может быть выражен просто в виде «ух»; покрывало краски, семья человечества, сейф памяти, река времени, корабль государства, поток сознания, древо жизни — это все метафоры, которые можно понять в терминах утверждений сравнения вида «х похож на у».) Утверждение Человек — это волк — явное нарушение категориальных границ (люди — не волки), но что делать с ним читателям, которые вынуждены все предложения считать истинными в выбираемой модели? Они могут понять основания автора для употребления этого предложения, реконструировав концептуальную основу сравнения Человек похож на волка; далее они могут заняться интерпретацией этого утверждения сравнения. Заметим, что, как и в случае утверждений сравнения, в образе появляется именно референт, человек; в список ролей для текстового концепта читателя волк не войдет. Заметим также, что приписывание человека к категории волков наделяет его волкоподобными свойствами, почерпнутыми либо из общих знаний (фактических или символических) о волках, либо из лексических знаний о слове волк. Заметим, наконец, еще и то, что внимательный читатель запомнит, что автор сказал именно: Человек — это волк; причем это предложение не может быть синонимично пред- * В английском тексте здесь везде употребляется выражение "is like", не имеющее единого эквивалента в русском языке. — Прим. перев. ложению Человек похож на волка, так как у них разные условия истинности! Коль скоро загадка метафоры разрешима, опущенные концептуальные элементы сравнения нельзя выбирать произвольно. То, на что направлена метафора, можно вывести, если сохранился аргумент х референта S 1; коль скоро должно быть восстановлено подразумеваемое сравнение, что-то должно остаться и от релята. В некоторых метафорах опущены SIM, F и G, но остается аргумент х референта, а релят представлен своим аргументом у. Требования также удовлетворяются в том случае, когда релят представлен не своим аргументом у, а функцией G. Такова структура в том случае, когда метафорически употреблен предикативный концепт: SIM, F и у опущены, но аргументу х предицируется функция G. Рассмотрим пример: Вырывайте с корнем свои недостатки один за другим. Эта метафора может иметь в основе концепт, выраженный следующим утверждением сравнения: Избавляйтесь от своих недостатков так, как вы бы вырывали сорняки, один за другим. Концептуально метафора записывается как ВЫРЫВАТЬ (недостатки); будучи реконструирована в виде сравнения, она превращается в следующую запись: SIM [ИЗБАВЛЯТЬСЯ ОТ (недостатки), ВЫРЫВАТЬ (сорняки)]. Как указывает Эмпсон [9, р. 339], та же самая идея может привести к другой метафоре: Избавляйте вашу душу от сорняков; в этом случае формула для метафоры будет выглядеть как ИЗБАВЛЯТЬ ОТ СОРНЯКОВ (душу), а соответствующее сравнение — как SIM [ИЗБАВЛЯТЬ ОТ НЕДОСТАТКОВ (душу), ИЗБАВЛЯТЬ ОТ СОРНЯКОВ (сад)]. В обоих случаях метафора применяет функцию релята к аргументу референта соответствующего утверждения сравнения. Итак, мы отметили две схемы опущения, каждую из которых можно сформулировать в виде общих правил. Именные метафоры. Когда именной концепт у выражается именной группой в метафорическом употреблении, имеем: М 1. БЫТЬ (х, у) → ( F)( G) {SIM [F(x), G(y)]}, где БЫТЬ — одна из форм глагола «быть». Поскольку метафорически в М 1 употреблена именная группа, такие метафоры я буду называть именными. Обычная метафорическая фигура имеет вид х — это у х'-а: Это — ножка стола, лев — царь зверей, Британия была королевой волн, Георг Вашингтон был отцом своей страны, Андре Вейль — это Бобби Фишер математики, и т. д. Такие пропорциональные метафоры проще всего понимать как неполные аналогии [29]: например, лев : звери :: царь : у'. Проиллюстрируем построение такого рода метафоры из уже рассматривавшейся аналогии: ступня — это кисть ноги, где опущен четвертый член. Заметим, однако, что той свободы перестановок, которую мы отметили в (17), здесь уже нет: взяв за основу производную анало- гию ступня : кисть :: нога : рука, получим Ступня — это нога кисти, то есть бессмыслицу. Покажем, что пример Ступня — это кисть ноги может быть построен как частный случай правила М 1. Пусть метафора — это ступня — это кисть, или БЫТЬ (ступня, кисть). Применяем М 1: (18) БЫТЬ (ступня, кисть) -» ( F) ( G) {SIM [F (ступня), G (кисть) ]}, что можно перифразировать как «Некоторое свойство ступни похоже на некоторое свойство кисти». Обозначим отношение кисти к руке через Н; тогда функцию G можно определить через абстракцию от Н (у, рука): (19) G = λу. Н (у, рука). Поскольку Н — также и отношение ступни к ноге, его можно использовать для аналогичного определения F: (20) F = λx. Н (x, нога). Тогда соотношение (18) и лежащей в его основе аналогии можно представить так: (21) БЫТЬ (ступня, кисть) → ( Н) ( x) ( у) [SIM {λх. Н (х, нога)] (ступня), [λу. Н (y, рука)] (кисть)}] = ( Н) SIM [Н (ступня, нога), Н (кисть, рука)]}, что есть аналогия ступня: нога:: кисть: рука, записанная в соответствии с правилом S 3. Так как пропорциональные метафоры основаны на аналогических сравнениях, они дают особенно ясные примеры отношения между метафорой и мыслительными процессами, участвующими в аналогическом мышлении. Здесь, однако, следует отметить, что они подходят под правило М 1. Предикатные метафоры. Когда предикатный концепт G выражается предикатной группой (глаголом, глагольной группой или предикативным прилагательным), употребленной метафорически, имеем: М 2. G(x) ― ( F) ( y){SIM [F(x), G(y)]} Поскольку метафорически в М 2 употреблена предикатная группа, такие метафоры я буду называть предикатными10. Правила М 1 и М 2, подобно S 1, охватывают и реляционные метафоры, а не только те, в которых обозначены свойства (т. е. которые имеют один аргумент). Например, подставив в М 2 вместо свойств отношения, мы сможем реконструировать основания, позволившие автору сказать: Богатые исполняют безделье: (22) ИСПОЛНЯТЬ (богатые, безделье) — ( F) ( у, у') {SIM [F (богатые, безделье), ИСПОЛНЯТЬ (у, у')]}. Первым шагом в интерпретации этого сравнения будет поиск значений опущенных членов. Как уже говорилось, бедные и обязанности могут играть роль у и у', а в качестве F может выступать наслаждаться. После этих подстановок правая часть (22) может получить следующую интерпретацию: (23) ИСПОЛНЯТЬ (богатые, безделье) → SIM [НАСЛАЖДАТЬСЯ (богатые, безделье), ИСПОЛНЯТЬ (бедные, обязанности)]. Здесь присутствует игра слов (как часто бывает в метафорах — см. [24]) между исполнением обязанностей и исполнением театрального представления; это театральное понимание слова исполнять позволяет взять актеры и их роли в качестве значений у и у'. Читатель волен решать, какая из двух интерпретаций (если не обе) служит автору основанием для метафоры в данном конкретном контексте употребления. Возможное возражение данному подходу состоит в том, что из него вроде бы вытекает следующее: F и G в М 1 или F и у в М 2 должны быть конкретными словами, уже имеющимися в английском (русском) лексиконе; кроме того, реконструкция не может быть верна, если мы не можем вывести те конкретные слова, которые имел в виду автор. Поскольку метафора часто используется для заполнения лакуны в лексиконе, требование поиска конкретных слов представляется в высшей степени сомнительным. Более того, автор мог иметь, а мог и не иметь в виду конкретные слова, поскольку он их не употребил, мы этого никогда не узнаем. В этом смысле не может существовать единственно верного утверждения сравнения. Это сильный аргумент, который необходимо иметь в виду всегда, когда мы применяем приведенные правила реконструкции. Они заставляют нас отвечать только за утверждение, что какие-то свойства или аргументы позволяют завершить концептуальную структуру лежащего в основе сравнения: метафорическое утверждение можно переписать в форме концепта, выразимого утверждением сравнения, как в (18) или (22). Поиск подходящих значений для преобразования (18) в (21) или (22) в (23) — это, строго говоря, проблема интерпретации, а не реконструкции. Подходящими могут оказаться либо многие слова, либо никакие. Мое утверждение не в том, что автор имел в виду какие бы то ни было конкретные слова, а в том, что у него был общий концепт — сходство, сравнение, аналогия, — который мы пытаемся оценить и эксплицировать. Такие концепты имеют определенную структуру, и S 1 задает эту структуру в явном виде. Правила же М 1 и М 2 просто отмечают, какие именно концептуальные элементы отсутствуют в метафорическом выражении концепта. Итак, М 1 и М 2, подобно S 1, следует рассматривать не как лингвистические, а как психологические правила. Другое возможное возражение состоит в том, что эти правила слишком просты и механистичны для адекватного отражения всей сложности мыслительных процессов, участвующих в понимании метафоры. Но когда метафора действительно сложна, большая часть этой сложности относится к процессу интерпретации. Если учитывать скорость, с какой неглупый читатель способен схватывать простые метафоры, реконструкция должна быть как можно более простой и механической. Естественно, сложные метафоры требуют гораздо большего времени для изучения альтернативных интерпретаций, которые могут потребовать и альтернативную реконструкцию, причем ответ даже у эксперта-филолога нее равно будет нестрогий. Но затруднения в этих случаях вызывает именно интерпретация, а не реконструкция. Сентенциальные метафоры. Еще одно возражение могло бы заключаться в том, что М 1 и М 2 не применимы к таким случаям, когда вообще-то не вызывающее возражений предложение употреблено в несоответствующем контексте — например, когда предложение У Джона хорошая крыша появляется в тексте, никакого отношения к крышам не имеющем. Такого рода примеры также можно охватить нашим описанием или ввести третье общее правило: М 3. G(y) → (F) (x){SIM [F(x), G(y)]}. В случаях такого типа, которые я буду называть «сентенциальными метафорами», в метафоре вообще ничего не сохраняется от референта; сентенциальный концепт F(x) целиком должен выводиться из текста или контекста. Здесь особенно существенным может оказаться понятие «импликатуры» Грайса [11]. Итак, мы разделили метафоры на три типа, в зависимости от того, какие компоненты соответствующего сравнения опускаются: Именные метафоры: БЫТЬ (х, у), где х не есть у. Предикатные метафоры: G (х), где х не G. Сентенциальные метафоры: G (у), где у не является референтом дискурса. Если принять, что S 1 — правильное концептуальное представление исходного сравнения, можно утверждать, что эта классификация полна. Из пяти членов S 1 — SIM, F, x,G, у — два, а именно SIM и F, в метафоре всегда опущены. Опущение SIM необходимо, так как выражающие его слова однозначно маркируют уподобление; опущение F необходимо, так как целью метафоры и является создание замены буквальному F. Итак, у нас остается три терма — x, G и y, два из которых всегда сохраняются: если бы оставался только один из них, не могло бы возникнуть несоответствие, маркирующее метафорическое выражение. Когда опущено G, а х и у остаются, мы имеем именную метафору; когда опущен у, а остаются G и х, получается предикатная метафора; наконец, когда опускается х при сохранении G и у, это сентенциальная метафора. Поскольку существуют ровно три (неупорядоченные) пары, составленные из элементов трехэлементного множества, правила М 1, М 2 и М 3 вкупе исчерпывают все возможности, и получающуюся классификацию можно считать полной. Контрольные примеры. Не составляет большого труда показать, что множество разнообразных метафор имеет концептуальную структуру, задаваемую приведенными правилами. Однако никакое число подобных примеров, как бы велико оно ни было, не докажет полноту системы правил; для этого надо искать потенциальные исключения из правил. Один тип исключений будет проблемой для любой теории, предполагающей, что метафоры всегда являются выражениями сходства или аналогии. Выражение головокружительный склон, к примеру, вряд ли основано на уподоблении вида опасный склон похож на ощущение головокружения, как получается по правилу М 1. Можно утверждать, что здесь отношение — не подобия, а каузальности: (24) ГОЛОВОКРУЖИТЕЛЬНЫЙ (СКЛОН) → CAUSE [ОПАСНЫЙ (СПУСК), ГОЛОВОКРУЖЕНИЕ (ОЩУЩЕНИЕ) ] Тем самым сохраняется в неприкосновенности структура правила М 2, хотя в исходном выражении связочным отношением будет CAUSE скорее, чем SIM11. Более интересную интерпретацию выражения головокружительный склон предлагает Ричарде [26, р. 108]; в его интерпретации собственное головокружение наблюдателя проецируется на вызвавший его склон. Это описание примерно эквивалентно следующему: Я стоял на головокружительном склоне следует понимать как 'Я стоял на склоне, испытывая головокружение' плюс проекция. Описание Ричардса имеет то преимущество, что оно подходит и для других примеров, типа Он выпил грустную чашку кофе, где CAUSE столь же неуместно, как и SIM, но где разумной будет интерпретация 'Он грустно выпил чашку кофе' плюс проекция. Такое проективное преобразование наречий в смещенные прилагательные порождает троп, представляющий во многом те же апперцептивные проблемы, что и метафора, но неразрешимый путем реконструкции исходного уподобления. Если склон или чашка кофе встраивается как часть в объемлющую ситуацию, то этот троп, возможно, должен описываться как частный случай синекдохи или метонимии. Другой тип выражений, похожих на метафоры, но скорее всего не выражающих сходство или аналогию, встречается там, где аргументы отношения меняются местами: это примеры типа Джон утомляет поэзию или Гольф играет в Джона. Если применить к ним правило М 2 в лоб, результирующие уподобления не соответствуют естественной интерпретации. Большинство опрошенных говорили, что эти фигуры речи (если они вообще что-то значат) означают, что нечто относительно Джона (его тупость, его порабощенность) выражается обращением стандартных ролей агенс — пациенс: Джон не способен оценить поэзию или Джон одержим игрой в гольф. Однако сформулированные мной правила не содержат средств для перестановки аргументов функции, так |